Интервью

И. УНТИЛОВА: «Все социальные обязательства выполнены!»

10 февраля 2016, 10:32

О больших проектах мы уже много писали. Об этом говорит крупный бизнес и власть, рассказывают новостные ленты. Но есть темы, которые особенно востребованы. Они - о простых людях и их непростой жизни. Таких, к сожалению, большинство.Первый вице-губернатор Камчатского края Ирина Леонидовна УНТИЛОВА рассказала о социальной помощи, которую оказывает людям правительство региона.

 - Ирина Леонидовна, сегодня уже можно подвести основные итоги уходящего года. Он был сложным для всей страны и для Камчатки. Чего удалось добиться и с какими планами мы входим в 2016 год?

- Год был непростым, однако кризиса удалось избежать. Более того, были исполнены все государственные программы. Правительством Камчатского края принят бюджет на 2016 год, который сохранил свою социальную направленность. Это то, над чем мы всегда работаем, то, чего от нас ждут жители края. В следующем году будет увеличен объём средств на оказание мер социальной поддержки населения на 64 млн руб. Всего на эти цели планируется направить более 3 млрд руб.
 

 - Что входит в перечень мер социальной поддержки?

 - Список мер поддержки достаточно широк. Это субсидии на оплату жилого помещения и коммунальных услуг; предоставление льготного проезда городским и пригородным транспортом по социальным проездным билетам (их стоимость, кстати, долгое время остается в пределах 100 руб.), ежемесячные адресные выплаты отдельным категориям ветеранов войны и пр. Кстати, многие из региональных мер поддержки в следующем году будут проиндексированы.
 

 - Десятилетиями одной из самых острых проблем было устройство детей в садики. Записывались с рождения, и все равно многие оставались без места. Удалось ли решить эту проблему?
 

 - Сегодня на полуострове проживают более 25 тыс. детей до семи лет. Охват детей дошкольным образованием составляет 70,5%. При этом нужно понимать, что очередь в детские сады состоит из двух категорий детей. В первую категорию включаются дети от рождения до трёх лет. Во вторую - дети от 3 до 7 лет. Это самая важная категория детей, те, кому уже пора идти в садик. На сегодняшний день в Камчатском крае в очереди на получение места в детский сад зарегистрированы 112 детей такого возраста. А ведь всего три года назад на получение места в детском саду претендовали более 1300 человек! За это время были построены несколько детских садов в Петропавловске, Вилючинске, Елизово и в отдаленных поселках на севере края. Работа в этом направлении будет продолжена. Мы планируем увеличить количество мест в детских дошкольных учреждениях. Например, было приобретено помещение в доме по улице Океанская для организации двух групп по 25 человек. Кроме того, заканчивается строительство дополнительных групп для Центра образования «Эврика» на 150 мест (6 групп по 25 человек). Они будут расположены на первом этаже жилого дома по улице Топоркова. Несмотря на ограниченные бюджетные возможности, темпы строительства соцобъектов на Камчатке сохранятся.
В августе следующего года мы планируем завершить строительство учебного комплекса школа-детский сад в селе Усть-Хайрюзово, а в ноябре 2016-го должен быть построен ещё один детский сад на улице Арсеньева в Петропавловске. Ведется разработка проектов на строительство новых детских садов на ул. Савченко в Петропавловске, в поселках Тиличики, Ключи и Оссора, селах Ковран и Каменское.

-Ирина Леонидовна, раз мы заговорили о детях, то какие новые меры социальной поддержки начнут работать с будущего года для многодетных семей?


 - Ежегодно расходы краевого бюджета на предоставление мер социальной поддержки семьям с детьми увеличиваются. В 2015 году ассигнования на данные цели увеличены в 4,8 раза. Многодетным семьям в Камчатском крае предоставляется более 20 видов выплат. Принятые меры способствуют тому, что число многодетных семей в крае значительно увеличилось за последнее время: 2011 году в крае проживали 1494 многодетные семьи, на 1 декабря 2015 года число данных семей составило уже 2783. В соответствии с Законом Камчатского края «О краевом материнском (семейном) капитале» средства предоставлялись на следующие цели:
- улучшение жилищных условий;
- получение образования ребенком;
- приобретение транспортного средства.
С 2016 года граждане, проживающие в сельской местности, смогут направить семейный капитал и на ремонт жилья. Всего с 2011 года правом на получение краевого материнского капитала воспользовались 645 семей, из них 259 семей получили его в этом году. Кроме того, на Камчатке региональный материнский капитал с этого года предоставляется и при рождении первого ребенка женщиной в возрасте от 19 до 24 лет (состоящей в браке). Размер материнского капитала в этом случае - 100 тыс. руб. С начала 2015 года материнский капитал на первого ребенка уже получили 12 матерей.
 

 - Понятно, что многодетные семьи и молодые матери могут улучшить свои жилищные условия. Но есть ещё одна категория семей, которая остро нуждается в поддержке государства. Это семьи, воспитывающие детей-инвалидов. Предусмотрены ли для этих семей какие-то новые меры поддержки?
 

 - Да. Согласно поручению губернатора правительством края была разработана дополнительная мера поддержки таких семей. С 2016 года семьи, воспитывающие детей-инвалидов и нуждающиеся в улучшении жилищных условий, смогут воспользоваться социальной выплатой на строительство или приобретение жилья. Для предоставления такой выплаты в бюджете на 2016 год предусмотрены 32 млн руб. Планируется, что не менее 10 семей смогут воспользоваться данной льготой. И работа в этом направлении продолжается. За последние три года улучшили свои жилищные условия более 80 семей. По данным на декабрь текущего года нуждающимися в обеспечении жильем являются ещё 137 семей, воспитывающих детей-инвалидов. Так что останавливаться мы не можем.
 

 - А как учатся такие дети? Они имеют возможность посещать обычную школу или обучаются на дому?
 

 - На сегодняшний день в Камчатском крае проходят обучение более 3,5 тыс. детей с ограниченными возможностями здоровья. Больше всего их в городах Петропавловск и Вилючинск, а также в Елизовском и Усть-Камчатском районах. Кто-то из них обучается на дому, работает с преподавателями по скайпу. По состоянию на 1 декабря с.г. в Центре дистанционного образования обучаются 98 детей-инвалидов из десяти муниципальных образований. Это 100 процентов охвата детей, нуждающихся в дистанционном обучении. Кроме того, мы считаем, что необходимо обеспечить возможность таким детям учиться в обычных школах, поэтому ведется работа по строительству пандусов в учебных заведениях. За два года средства на строительство пандусов, обеспечение учебным и реабилитационным оборудованием получили 6 общеобразовательных организаций.
В 2015 году субсидии были выделены ещё 11 школам. Кроме того, 5 образовательных организаций Карагинского и Усть-Большерецкого районов в 2014 году установили пандусы и вспомогательные сооружения за счёт муниципальных средств. В настоящее время у нас 22 школы, в которых обеспечена доступная среда для инвалидов. Это 20% от общего числа образовательных организаций региона. И с каждым годом этот показатель будет увеличиваться. Следует отметить, что на Камчатке идет рост численности первоклассников. Это связано, в первую очередь, с ростом рождаемости. Поэтому уже сегодня отдельным образовательным учреждениям требуется капитальный ремонт. За последнее время на полуострове построены две общеобразовательные школы - Быстринская и Озерновская. Продолжается строительство сельского учебного комплекса на 180 мест в Усть-Хайрюзово. Ввести объект в эксплуатацию планируется в августе 2016 года.
 

 - Какая работа ведется правительством края в отношении поддержки одаренных детей?
 

 - Одаренных детей мы выявляем на олимпиадах и конкурсах. Для таких детей в регионе созданы так называемые профильные школы. В этом году состоялась работа зимней и летней профильных школ, в которых приняли участие 146 школьников. Всего в крае были проведены 155 конкурсов, фестивалей и акций регионального уровня, в которых приняли участие около 22 тыс. школьников. Нам есть чем гордиться: в список «500 лучших школ России-2015» вошли две школы краевого центра - №33 и №42.
 

 - Ирина Леонидовна, мы завершим наш разговор, снова вернувшись к показателям бюджета на будущий год. Сколько средств выделят на всю «социалку»?
 

 - Мы продолжим помогать людям, которые в этом нуждаются. Несмотря на экономические трудности, более 50% денег из краевого бюджета направлено на социальный блок. Если говорить об основных показателях, то доходы края в 2016 году прогнозируются на уровне 58 млрд руб., а расходы составят почти 59,4 млрд руб. И хотя бюджет принят с дефицитом в 8,8%, все основные обязательства, которые на себя взяло правительство региона, будут выполнены.

Газета "Камчатское время", информационный партнер ИА "КамИНФОРМ"

http://kamtime.ru/node/3401

КомментарииДобавить комментарийВсего комментариев: 4

Обратите внимание, что в комментариях запрещены:
— нецензурная лексика (в любом виде);
— прямое и косвенное разжигание межнациональной и иной розни;
— оскорбления, вульгарные и непристойные реплики;
— общение не по теме, спам.

#433310 февраля 2016, 16:45

камчатка ничего не решает и решить не может, так что сидите ровно все решают столицы ,есть проблемы с безопасностью они решаются фон не очень но лучше начала 2000 ых когда каждыи день лилась кровь от взрывов ,захватов и до 07 года это было ..просто у людеи память короткая

#311110 февраля 2016, 16:23

Г-А УНТИЛОВА.ДЛЯ ВАС ПРОЙДЕН,ДЛЯ ИНОГИХ УЖЕ НАЧАЛСЯ.

#211110 февраля 2016, 16:21

Кто не понял - тот поймет.

Сегодня для вас две умнейшие женщины, каждая со своей стороны рассказывают почему Россия будет жить все хуже с каждым днем, и почему россияне не сразу поймут что они уже нищие. Эффект вареной лягушки. Да-да, если вы живете в России и читаете этот пост с мыслями, "ну уж меня-то кризис почти не задел" - скорее всего пост именно о вас и о том, что температура в вашем котле каждый день повышается на один градус.
В течение ближайшего года вы поймете что обнищали, сначала обнищаете, а потом поймете.

Вот замечательная Наталья Зубаревич вселяет в нас оптимизм рассказывая как плавно, и давая привыкнуть будет сжиматься страна с цифрами и графиками:


А вот ludmilapsyholog Людмила Петрановская говорит о том как лягушка понимает что ее сварили только когда в нее уже ножом и вилкой тыкают:

http://ehorussia.com/new/node/12057
«До конца года люди поймут, что мы внутри необратимого падения вниз»

Людмила Петрановская занимается исторической и политической психологией — ее последние публичные выступления посвящены общественной депрессии, выученной беспомощности, постсоветской травме поколений и психологии бедности.

— Куда все пойдет дальше. В какой, по-вашему, точке мы находимся? Кажется, пик агрессии всех по отношению ко всем пошел на спад.

— Да, был момент, когда агрессия расползалась во все стороны. Причем в основном по горизонтали, потому что вертикальный способ ее выражения был полностью перекрыт. И эта сдавленная агрессия переливалась через край: помните, был даже случай — какая-то женщина, не получив в банкомате денег, поколотила ребенка? Такая агрессия — следствие общего чувства несчастности, связанности рук и невозможности никуда обратиться со своими проблемами, которые копились, копились и накопились уже через край.

Но это состояние — горизонтальной агрессии — мне кажется, скоро закончится, потому что все-таки весь этот запрет на ее выражение по вертикали держался ни на каких ни на репрессиях, а на социальном договоре [между гражданами и властью]: у вас повышается уровень жизни, а вы к нам не лезете, мы делаем, что хотим. И это всех устраивало.

— Тот самый обмен свободы слова на колбасу?

— Я бы не ставила вопрос так радикально. Люди в нашей стране настолько давно и так долго жили плохо и бедно, рискуя в любой момент все потерять, что передышка, сытый покой и возможность с головой окунуться в вытесненное в советское время счастье потребления — это как раз то, что было остро нужно. И в этом смысле население использовало сытые двухтысячные для восстановления внутреннего баланса.

— Отдали дань тому самому, глубоко порицаемому в советское время мещанству?

— Типа того. Понимаете, ситуация, в которой какая-то часть личности, какая-то потребность отправляется в Лету — она ненормальна. А давление в этой области шло со всех сторон. Та же «Комсомольская правда», которая сейчас воспевает резиновые сапоги, в советское время писала о том, что хотеть джинсы — это аморалка, вещизм, добывательщина и так далее. Поэтому благополучие, которое на нас в двухтысячные снизошло, мне кажется, имело терапевтический характер. Эта часть нас вылезла из гетто и хоть немного, черт побери, «на лабутенах» погуляла.

— То есть вы не осуждаете тех, кто в 1991-м выбирал не свободу, как все твердили, а как раз джинсы и колбасу, да?

— Никто не выходил на площадь ни за джинсы, ни за колбасу, ни за свободу. Смена власти, смена строя вообще происходит немного иным образом: в какой-то момент складывается национальный консенсус — все решают, что так, как было, больше быть не может. Все. Умерла, так умерла. И вот все мы тогда, в 1991-м, именно так и решили. Мне кажется, что сейчас общество находится в одном шаге от того, чтобы снова принять такое решение.

— Вы верите в неизбежность этого?

— Это не обязательно про какую-то революцию. Просто в какой-то момент все понимают, что Бобик сдох.

— Но сам Бобик, кажется, так не считает.

— Переворот 1991 года произошел совсем не потому, что кто-то ходил на какие-то там митинги. Просто Бобик сдох, и голос его тут же стал совещательным. В это пока трудно поверить, но на наших глазах этот голос тоже теперь становится совещательным. Потому что общественный договор, который Бобик заключал: кто девушку ужинает, тот ее и танцует — прерван. Причем не по вине общества. И возобновить его невозможно: когда ужинать не на что, вряд ли девушка захочет танцевать.

— А как же настроения «настоящих патриотов России»: мы потерпим, мы привыкли, главное, чтобы врагам пришлось несладко?

— Когда были эти настроения? Два года, год, полгода назад максимум, когда уровень жизни еще толком не начал падать, а грозить шведу уже было модно. Теперь вернулось это забытое чувство нехватки денег до зарплаты. Это ни на машину не хватает, ни на рестораны, ни на аквапарк. Не хватает на поесть! И вот тут как раз подавляющее большинство людей не обнаруживают в себе сил терпеть.

Другой вопрос, что все последние годы мы жили достаточно хорошо, с большим запасом, то есть даже при нынешнем падении рубля уровень жизни будет проседать не катастрофически, а более-менее плавно. И очень по-разному в разных регионах — в зависимости как раз от накопленного жира. Где-то сразу все рухнет, где-то продержится подольше. Но общий смысл везде одинаков и предельно ясен: эту власть без денег больше не за что любить.

— Да любую власть, в общем-то, не за что.

— Не скажите. Большевики, по крайней мере, приходили к народу с красивыми и светлыми идеями, способными завораживать и заражать. Неслучайно за ними шли действительно большие и интересные художники, писатели, режиссеры, которые слушали музыку революции. Да, они умирали от голода и расстрелов, но они вштыривались всеми этими крутыми идеями, потому что там было чем вштыриваться. А у Путина и компании никаких красивых идей нет.

— Идея о России, вставшей с колен, которую все боятся, довольно популярна.

— Во-первых, это некрасивая идея — в отличие от коммунистических идей, которые правда светлые и высокие. Это идея гопника из подворотни, и все это знают. И не надо думать, что большинство россиян — эти самые гопники и есть. Эта лицемерная позиция либеральной общественности мне известна и для меня неприемлема. Кант учил, что моральные чувства у всех разумных людей одинаковы. И в этом смысле идея о том, чтобы нас все боялись, может быть, очень приятна в том смысле, что если я всех боюсь, то когда меня все боятся, мне бояться нечего — но это, скорее, о тайных потребностях.

Мне не кажется, что много людей всерьез думают про Третий Рим и о народе-богоносце. Таких пассионариев — какие-то ничтожные проценты, единицы. Обычных людей, как правило, интересует то, какие у власти есть идеи о том, как мы будем жить дальше. И вот тут — проблема. Такое ощущение, что нас тянут вспять, в Средневековье, к кастовому обществу, к какой-то доиндустриальной России.

— Ну, это не вчера стало понятно.

— Да. Но все обостряется в ситуации, когда социальные обязательства снимаются, образование, медицинская помощь становятся менее доступными, а денег на покупку того, чего нет в свободном доступе, нет — и взять их не откуда. Все же это видят! И общество задается вопросом: а с какого перепуга мы вообще эту власть должны любить?

— Хорошо, перестали любить. Но просто не любить — этого для перемен мало.

— Правильно. Поэтому надо что-то делать: ты можешь не любить и пить, или не любить и принимать наркотики. Это не работает. И следующий вопрос — это социальная технология: я не люблю и что я делаю? Увы, с социальной технологией у нас все очень плохо. Ее годами разрушали, давили и крушили. Сейчас в этом смысле мы голые. Мы не знаем, что нам делать, когда мы недовольны, и каким способом действовать.

— Петицию написать.

— Это максимум, на что способно наше общество, да. А вот взять за жабры местную власть и добиться, чтобы было так, как ты хочешь — это как будто бы не про нас. И тут, конечно, не обошлось без нашей прекрасной либерально-демократической оппозиции, которая, как только люди начинают ставить вопросы, касающиеся своих конкретных ситуаций, ахает и разводит руками: «Ай-ай, они же быдло, они продолжают любить Путина! Мы не будем им помогать! У них там, у быдла, Сталин на фотографии, они ему идейно близкие». И дальше в том же духе. Знаете, меня всегда поражает, насколько наша власть и наша либеральная оппозиция похожи: у них одинаковое презрение к людям и похожая риторика.

— Что должен делать в этой ситуации человек, который ни к кому примыкать не собирается, но перемен хочет? Теория малых дел, кажется, не работает.

— Она не работает в том случае, если вы говорите: «Я вот дерево посажу, ребеночку помогу, бабушку через дорогу переведу. И все». И дальше ни-ни. Но голову-то поднять — и что мы видим? Что есть более общие проблемы: например, наш мэр, который ворует деньги и не ставит светофоры, и поэтому нужно бабушку переводить через дорогу. Можно закрыться от этого рукой и сказать: ах, это все слишком сложно для меня — я только про бабушек. Но это же такое осознанное снижение, девальвация. В норме эта история малых дел переходит в гражданскую активность, развиваясь снизу вверх: сначала люди переводят бабушек, потом задалбываются их переводить и спрашивают: а светофор где? И идут — сперва безо всяких плохих мыслей — к власти с вопросом: вы знаете, у нас тут бабушки идут и идут через дорогу, можно нам светофор? А те уже начинают пальцы кидать: не ваше дело! Или врать. В этом месте у граждан появляется справедливый вопрос: а какого хрена?

— И они красиво формулируют его в фейсбуке, например.

— Неправильно. Граждане говорят: «А мы за вас в следующий раз не будем голосовать». — «Да какая разница, как вы будете голосовать? Как подсчитаем, так и подсчитаем», — ответит власть. И какая-то часть этих людей подумает: «Ну, ничего себе, обнаглели». И это сдвинет ситуацию.

— Скажем прямо, не сильно сдвинет. Такими темпами нам сколько тысяч лет примерно развивать гражданское общество?

— Посмотрите, сколько времени ушло у Европы. Да, это долго. Но нигде до сих пор не случилось вдруг какой-то светлой и прекрасной революции, когда бы все пришли и сказали: «Свобода, равенство, братство. Вау!» И началось процветание. Это всегда длинный период с революциями, контрреволюциями, откатами, борьбой, огромным количеством жертв и колоссальной работой по утрясанию нового общественного консенсуса.

В нашей конкретной ситуации все очень зависит от внешних обстоятельств: например, что-то случается на Ближнем Востоке, и цена на нефть опять повышается до 60-70 долларов за баррель. Тогда все будут стараться вернуть ситуацию на как можно дольше в прежнее русло: кто ужинает, тот танцует. Противоположный сценарий — нефть падает до 10 долларов за баррель: резкое катастрофическое обнищание, развал государственных институтов, которые не способны платить бюджетникам зарплаты и пенсии; больницы закрываются, доктора в них баррикадируются изнутри, потому что они не могут принять больных ничем вообще, даже аппендицитом; в школах бастуют голодные учителя; регионы начинают требовать суверенитета. Это плохая, очень плохая ситуация. Потому что люди будут думать не об обустройстве страны и возможностях свободы, а встанут охранять на своих шести сотках картошку, которой придется семью кормить.

— А если так, как сейчас?

— Мне кажется, это было бы как раз неплохо: постепенное, без шока, осознание того, что первый социальный контракт невозможен, власти нас удивлять нечем, нужен какой-то пересмотр отношений. То есть у людей будет необходимое время на то, чтобы понять, что они больше не могут и не хотят содержать государство.

— Думаете, еще не все поняли, что над нами нависла большая и страшная бедность?

— Мне кажется, люди столкнулись с бедностью еще до того, как успели испугаться. И осознание событий немного отстает от того, с какой скоростью они происходят. Вот например, известная всем история про человека, чья дочь пошла в школу с пакетом вместо ранца, потому что ранец купить оказалось не на что. То есть вначале человек обнаружил, что ему не на что купить ранец, а потом до него дошло, что он стал бедным. Причем, уверяю вас, люди пока что воспринимают этот кризис как нечто похожее на то, что они пережили в 1990-е: все беды временны, надо просто подождать. Ну, задерживают зарплату, но это же месяц-два, мы поработаем, потерпим, все образуется. В любой болезни первая стадия это всегда — отрицание.

— Вы хотите сказать, что каким-то образом у нас отрубило память и мы не помним ничего из того, что с нами было ни в 1990-е, ни в 2008-м?

— Все было иначе: сначала очень резкий провал, прямо катастрофический, прямо — у-ух, но если его пережить, то уже через несколько месяцев наступало улучшение. Нам и сейчас это транслируют: потерпите, все временно. И в это хочется верить: ведь в прошлые два-три раза за кризисом действительно следовало некое оздоровление, улучшение. Только вот теперь все не так — у этого кризиса иная природа. И постепенно, в течение этого года люди поймут, что мы внутри необратимого падения вниз. Власти предложить нам нечего: никакого оздоровления не будет! Был у Кремля один вроде как козырь — Крым. Но крымчане сами сейчас с большими вопросами к новой родине. И все. Больше никаких домашних заготовок нет.

— Как думаете, люди, которые в 2011–2012 годах выходили на Болотную площадь, будь они решительнее, могли бы как-то повлиять на ход истории? Вы же тоже были на Болотной. Вы сами действительно верили, что что-то еще можно изменить?

— Да нет. В тот момент мне уже было понятно, что это ничего не изменит — в смысле, что Путин не уйдет. Я слышала, что люди во власти были очень не готовы к событиям декабря 2011 года и что у многих чуть ли не самолеты стояли под парами, чтобы успеть убежать, но мы вроде как не дожали. Честно говоря, я в это не очень верю. Верю, что у них была минутная паника, но не верю, что даже очень решительные действия нескольких десятков тысяч человек могли что-то изменить. Потому что в тот момент страна в целом жила очень и очень хорошо. И никакой потребности менять что-то у нее не было. Я даже уже сейчас не про декабрь 2011-го, а про май 2012-го. На Болотную пришли милые, хорошие, образованные люди, барышни на шпильках и в красивых платьях, многие — с детьми, приятный майский день. Кстати, сейчас вообще себе ту Болотную невозможно представить: повяжут всех сразу.

Но дело даже не в этом. И в декабре, и в мае на площадь выходила передовая часть общества, та, что быстрее соображает, та, что хотела модернизации, реформ, движения вперед. Таких людей всегда меньше: собственники малого и среднего бизнеса, журналисты, писатели, издатели. Люди, которые умудрились дальше других отползти от присущей нам в советское время беспомощности и подавленности. Но их порыв был своего рода фальстартом. Они забежали вперед своего времени и своей страны, эдакий офсайд: оглядываешься назад и понимаешь, что ты один, никто за тобой не бежит. Большинство из тех, кто забежал в этот «болотный» офсайд, эту историю тяжело переживают: кто-то сел, кто-то эмигрировал, кто-то забился в норку.

— А вы?

— У меня с самого начала не было ощущения, что это может что-то изменить. Было очень смешно слушать, как они кричат «Мы здесь власть!», потому что, конечно, нет — не власть. Но я считала своим долгом там присутствовать, просто потому, что там были люди, которые хоть что-то делали, хоть какую-то позицию заняли. И тем неприятнее и страшнее было видеть, как жестоко и жестко с ними расправляются. Я, кажется, с 1989 года так близко не видела, как бьют людей. Но зверства не было. На Болотной в мае 2012-го те, кто били, — это были профессиональные берсерки. Было видно, что они готовы на все, что они могут все.

— Какова роль государственных СМИ в том, что общество, кажется, не вполне поняло, в какую ловушку угодило: и тогда — по политической части, и сейчас — по экономической?

— Какую роль в убийстве играет автомат Калашникова? Это орудие. СМИ было использовано как орудие для реализации некоторых целей. Они и отработали как орудие. И показали свою эффективность.

— А можно ли теперь, когда ситуация, в общем-то, патовая, этим СМИ поставить другую задачу?

— Разумеется, можно перестать использовать СМИ как автомат Калашникова и сделать их обратно средством коммуникации. Но для этого по ту сторону должны быть люди, которые разговаривают с людьми, для которых аудитория — не стадо, а собеседники. Из тех, кто сейчас руководит телевидением и тех, кто в нем работает, думаю, таких больше нет. И это ответ на ваш вопрос.

С другой стороны, мне кажется, это ложный путь ждать напутствий, покаяний и человечности от СМИ, которые уже в полной мере продемонстрировали свое циничное отношение к тем, кто их смотрит или читает. Или ждать от власти, что она вдруг переменится, попросит прощения и станет милой, доброй и пушистой. Это непродуктивный путь. Мне кажется, наша задача как раз в том сейчас и состоит, чтобы прервать родительско-детские отношения с государством: мы не дети государевы, а царь — не от Бога. Все сами по себе.

Только после того, как государство прекращает быть отцом, оно становится тем, чем и должно быть в современном мире — нанятым сотрудником. И если искать в свалившемся на нас кризисе какие-то положительные стороны, то это как раз возможность повернуть дело так, чтобы государство как можно скорее перестало быть личностью, а превратилось в субъект, инструмент и институт. Вот отсюда начнется новая точка отсчета.

#111110 февраля 2016, 16:17

Год был непростым, однако кризиса удалось избежать. НУ-НУ.трана стоит на пороге новой эпохи. Но совершенно непонятно, за счет чего она будет выживать и какое место займет в мире.
Света в конце тоннеля не видно

Дмитрий Губин
Блогер, журналист, теле- и радиоведущий, писатель


России скоро не будет. Не верите мне? Поверьте заместителю главы администрации президента Вячеславу Володину, который еще в 2014-м сказал: «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России».

Ожидамая средняя продолжительность жизни мужчины у нас в стране — 65,29 лет (данные Росстата за 2014-й, свежее нет). Путину 63,33 года и, как ни верти, он смертен. А после него, по логике Володина, не будет и России.

Она и так уже начала «не быть» — больше нет «энергетической сверхдержавы» (что, в общем, является эвфемизмом определения «сырьевой придаток Запада»).

Основой экономики путинской России стало получение сырьевой ренты, дохода с продаж сырья (преимущественно нефти и газа) по ценам, которые были так высоки, что позволяли жить, не думая о будущем. Но теперь все меняется. И не только из-за падения цен на энергоносители: как заметил Герман Греф, «каменный век кончился не потому, что кончились камни».

Экономика постиндустриального Запада стала перестраиваться, чтобы не зависеть от поставщиков, шантажирующих сверхдержавностью. Запад для этого много чего сделал. Например, начал создавать энергетические сети по принципу распределенного производства, на манер Uber-taxi или торрент-трекеров. Вложился в альтернативные источники. Занимался сланцевой нефтью и строил терминалы для норвежского сжиженного газа. Придумывал энергосберегающие технологии.

Россия это пропустила. Она издевалась над информационным миром. Россия (то есть Путин) в грош не ставила всех этих создателей будущего, креаклов, сетевых хомячков-дурачков, — пока Uber не стал стоить дороже, чем «Роснефть», пока «Газпром» не слетел на 300 позиций вниз в мировой табели о рангах. Пока все не увидели, что в премьер-лиге мировой табели о рангах вообще сырьевых компаний больше нет. Напомню первую тройку рейтинга Forbes: Apple, Microsoft, Google. Хомячки и креаклы. Такие, как создатель ВКонтакте Дуров, уехавший из России.


Рубль: два рубежа отступления
И только когда нефть упала ниже $30, доллар взлетел выше 80 рублей, а ВВП России стал меньше ВВП Нью-Йорка, мы перестали смеяться. А поскольку от той России, которая Путин, мы избавиться не можем, то самые толковые теперь думают — как нам жить после нее.

Думает Кудрин: вокруг него сформировался чуть не целый теневой кабинет, разрабатывают новые законы.

Думают правозащитники: они, наоборот, составляют список законов, которые следует отменить.

Думают очень многие, от московского Карнеги-центра, где умница Александр Баунов, до Вашингтона, где think tank («хранилище мысли») умницы Николая Злобина. Что делать, когда России не станет? Вводить ли люстрацию для российских госслужащих по типу польской? Проводить ли более масштабную дероссиификацию по образцу послевоенной ФРГ?

Всем хочется быть ответственными перед будущим, иметь готовый список идей и мер. Чтобы на выборах в построссийский парламент кандидат мог говорить: так и так, предлагаю отменить закон Димы Яковлева и рассекретить агентов ФСБ в руководстве РПЦ.

Ведь когда не стало нашей предыдущей страны, СССР, мы были безответственны перед будущим. Не знали, что делать. У нас не было таких списков. Мы же ничего не понимали и тыкались, как щенки. Правда, вместо списков у нас были «Огонек» и «Московские новости», а на телевидении — «Взгляд» и «5 колесо».

Вот почему я тоже думаю о будущем.

Но мысли мои тревожны.

Потому что отмена старых законов и создание новых, обнародование архивов — это, конечно, очень важно, но меня волнует другое.

На чем мы будем зарабатывать? За счет чего будем жить? Какое место займем в мировой системе? Потому что если мы останемся усохшим сырьевым придатком Запада, то какие законы ни принимай и сколько архивы ни открывай, у нас появится новый Путин, то есть старая Россия.

И вот тут я не вижу вообще ничего обнадеживающего.

Когда рушился СССР и полки магазинов были пусты, было ясно, что делать: разрешить частную собственность, включить рынок, отменить госцены! И когда разрешили и отменили (я хорошо помню этот день) — страна за одно утро покрылась толстым слоем «вареных» джинсов, которые еще накануне были адовым дефицитом. Все шили и варили джинсы. Все хотели стать бизнесменами.

Когда кончилась Россия Ельцина и бушевал адов кризис, тоже было понятно, что делать: убирать чертов подоходный налог в 39,5% (который вычитали из зарплаты, а потому зарплаты были серыми), пустить в оборот землю, дать свободу бизнесу. И Путин — еще новенький, как рубль с Монетного двора, — снизил вычет из зарплаты до 13% и запретил аресты без санкции судьи. И мой ближайший друг, бизнесмен на грани разорения, закошмаренный ментами и прокуратурой, повесил его портрет у себя над столом. Мы тогда быстро стали подниматься.

А теперь скажите: на чем нам вылезать из ямы сегодня? Какой потребный продукт, кроме сырья, мы умеем либо потенциально можем производить? В чем наша сила?

В промышленном импортозамещении? Но свободных мощностей в промышленности нет, производительность труда ниже американской все в те же 4 раза, что и в СССР, квалифицированные инженеры с рабочими померли от старости, вместо профобразования — имитация.

В науке? Моя мама, кандидат технических наук, в разговоре о российской науке то воет как зверь, то плачет как дитя. Зайдите на страницу «Диссернета» — почти все депутаты, губернаторы и чиновники имеют диссертации сомнительного происхождения. И Путин у нас, кстати, кандидат экономических наук. И Кадыров. У нас потемкинская деревня вместо науки. В списке Thompson Reuters самых цитируемых ученых мира из 3000 человек больше половины — американцы. От России в 2015 году там 3 человека. Приплыли.

В сельском хозяйстве? Но в России запрещают ГМО — самый передовой вариант агрикультуры. При этом классическая технология в упадке. Результат введенного Россией-Путиным эмбарго таков, что у нас сырный продукт вместо сыра, соевая глина вместо шоколада, крахмал в рыбных палочках вместо рыбы, и все дико дорого и невкусно. Да и откуда бы взяться рыбе? Компания «Русский лосось» только что заявила об уничтожении всего выращенного лосося из-за инфекции (6000 тонн, 3 млрд рублей). А перед тем «Русская аквакультура» сообщила о передохшей рыбе на 1 миллиард. И это только то, что я знаю. Генная инженерия позволяет как раз эффективно бороться с инфекциями, но в стране, где вместо науки симулякр, а вместо докторов науки — жулики, от ГМО шарахаются.

СС0
Россия растратила шансы войти в «первый мир»
Что еще? Космос? Но это не у нас, а в Кремниевой долине в США живет Илон Маск — парень, который создал компанию SpaceХ. А поскольку у него не было бюджета NASA и Роскосмоса, он решил делать ступени ракет-носителей многоразовыми (на них приходится 90% стоимости запуска). Видео с возвращением этих ступеней на космическую платформу (с каждым разом все точнее) сносят крышу. Это значит, что скоро российский космос станет неконкурентоспособным. Хотя и без того — много ли на космосе заработаешь?

Я оглядываюсь по сторонам — и не вижу, как нам жить после России.

Ни малейших зацепок, что бы предложить миру, кроме дешевеющего сырья.

Я готов выть, как моя мама.

Может, вы видите хоть что-то, что могло стать ускорителем, на который надеялся еще Петр Первый, затевая соревнование с Западом — полностью прекращенное (за ненадобностью, в его представлении) Владимиром Последним?

Что впереди, а?

Школьное образование? Но тут впереди всех Финляндия.

Офшорное программирование? Но здесь лидирует Индия, а там миллиард населения, и все владеют английским.

Ну хоть кто-то что-то может разглядеть, а?!

Я — нет. Потому что вместо СМИ и публичных дискуссионных площадок, где Россию завтрашнего можно было бы обсуждать, у нас телевизор, в котором нет ничего, кроме сегодняшней России, то есть кроме Путина.

Поэтому, боюсь, мы после России будем медленно превращаться в условный Иран. Бедность и церковь, церковь и бедность. Причем судьба Ирана — еще неплохой вариант. Потому что в список Thompson Reuters, в отличие от нынешней умирающей России, от него вошли 7 человек

Яндекс.Метрика

[закрыть]

Опросы

Какой вид погребения усопшего соответствует Вашему менталитету, вере и обычаям: предание земле или кремация?

Считаете ли Вы необходимым строительство крематория на территории Камчатского края?